![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Осеннее гамбургское солнце,
как первая сигарета с утра,
затянешься и ждешь, что вот сегодня
случится что-то особенное, может чудо?
Но нет, начинаешь снова кашлять,
появляется слабость, снова хочется спать.
Одеялом накрываешься, как крышкой гроба,
ждешь, когда приползут черви.
И они, конечно, не заставляют себя ждать,
ползут со всех ног, хотя какие у червей ноги?
Начинают ебать-копать твой мозг,
строят там свои домики-пещеры,
уютно сворачиваются калачиком
и засыпают со мною вместе на время,
но время кончается и солнце кончается,
просыпаюсь второй раз, бужу червей,
и мы отправляемся в любимый город,
гулять по улицам, пинать оранжевые краболистья,
кататься в метро до одурения последнего,
залезать на деревья, превращать свои руки в ветки,
растопыривать пальцы, чтобы пробились почки,
разговаривать с собаками на их языке
всегда высунутом, то ли от счастья, то ли, чтобы не задохнуться,
прыгать на свое отражение в лужах,
хотя так просто себя не задавишь,
задирать голову, открывать рот,
ловить дождевые капли со вкусом водки,
потому что, что бы ни выпил, от всего пьянеешь.
Потом вернуться домой, выпить кофе,
лечь на полу, подогнуть колени,
закрыть глаза, втянуть голову в плечи,
расковырять пупок — выпустить пуповину,
отрастить хвост, расправить жабры,
вдохнуть последний раз осенний воздух,
и начать сначала, все начать сначала.
( + )
Амброзией менструальной
Накрашу губы свои
И сценой этой сакральной
Начну мой фильм о двоих
Влюбленных до пароксизма,
По самое не хочу.
В традициях дзен-саддизма
Стихи мои прорычу.
Себе я горло прорежу,
Чтоб слово вышло скорей,
И бросилось побережьем
Бежать до красных морей.
Сожру тебя с волосами,
Ногтями, только не спи!
Пока ты светишь ночами,
Я днем ору Let it be.
Пурпурные капли тихо
Упали на пол. Постель
Смеется как лошадиха,
Достигшая первой цель.
Завязанные в узлище,
Закрученные в круги,
Возьмемся мы за ручища
И прыгнем в петлю урги.
Повесимся иль утонем,
Отравимся иль ружьем
Проложим дорогу с боем
В страну, где поет фантом.
О том, что все здесь не ново,
Банально, скушно, смешно.
Пропой ка нам басанову!
Да так, чтоб стало тошно!
Чтоб стало сладко и больно,
Чтоб пот, как яблочный сок,
Слепил навечно продольно
На миг один – поперек.
Весна! И снова в лужах солнце
Находит свой приют на час.
Глаза вселенского японца
Приводят родину в экстаз.
Шершавый шмель в безумье страстном
Кружит над бошками старух.
Весна! Достать чернил! Напрасно,
Чернила вымерли. Без двух
Минут на башне спасской
120 согбенных секунд.
Я твой портрет замазал краской,
Оставив только влажный Mund.
С которым страсть совокупленья
Мне не дает минуты сна.
И вместо секса вдохновенье,
Ну, здравствуй, пошлая весна!
Что может быть прекрасней пуха –
Подобия февральских вьюг.
Быть может в паутине муха,
Иль птицы, предавшие юг?
Что может быть фальшивей слова,
Где буквы Л.Ю.Б.Л.Ю.
В порочной связи, в нездоровой
Рождают часто – Л. Б.Л.Ю.Ю.
И я блюю с надеждой тайной,
Что «все, что было, то прошло»,
Что нагрешил я минимально,
И трупик сердца занесло.
«В высоком лондонском кругу»
Забудь мои словоглумленья,
Пенять не нужно на ургу,
То было в качестве вступленья
В наш круг, начерченный рукой,
Знакомой с практикой увечья.
Забудь про Новый Уренгой,
Про безысходность просторечья.
Мы там на зассанном снегу,
Надевши тоги камуфляжа,
Вмерзали в курскую дугу,
Глаза подкрасив влажной сажей.
Мы там носили не шинель,
Она уже была не в моде.
Нас заворачивал апрель
В жжужанье пчел, не по погоде
Одеты в тонкие плащи,
Где у карманов нет изнанки.
Мы наворачивали щи
С бездонной банки.
Мы не завидовали тем,
Кому дано было родиться
На перекрестке вздорных тем
И в той стране, где можно слиться
С землей, водой и прочей тлей,
Где плач – источник вдохновенья.
Нас перешибли всех соплей,
Продуктом страстного сопенья.
«Кто был ничем, тот станет всем»,
А кто был всем, тот тоже встанет,
Пойдет и гаркнет так: «Je t'aime!“ -
При этом чуточку слукавит.
Ах, перестаньте дико выть,
Оргазм давно уже получен.
Хочу я статуей застыть
У нежных глаз твоих излучин.
Не нужно делать вид, что мы
В любви находим передышку.
От суеты житейской тьмы
Лишь заработали одышку.
От слез, от криков, грязных сцен,
Банальных, скучных восклицаний,
Не отряхнуть нам пыль с колен,
И не уйти от нарицаний.
Мoхито с мятой, цигарки «She».
Я плел невнятно, карандаши
Ломаешь ты, ах, не спеши!
Сотри помаду и не дыши!
Мне было скользко в твоей руке,
Мы были рыбы и по реке
Из слез и пота, так, налегке
Вплывали в море, ты в кулаке
Сжимала камень. На парусах
Белели кости. В моих трусах
Селились крабы, а в небесах
Визжали чайки: «Иди ты нах!»
В удушье зала, под визг Гаркуш
Ты танцевала, стекала тушь,
Хотя, быть может, играли туш?
Я был не пьяный, просто душ
Холодный, мерзкий пошел в ночи,
А может дождик? Ты постучи
В окошко дома, там на печи
Лежу я в красном. Ты не рычи
Собака Гете, то наш подлец
Пришел позвать нас, да под венец,
Всем итальянцам пришел пиздец.
Он наш защитник, почти отец,
Придет и скажет: Вставай! Вперед!
Туда, где море – прозрачный лед,
Туда, где был я так безбород,
Где существует еще компот.
Ты дама в алом, с письмом в руке,
Спешишь напрасно, там вдалеке
Он ждет посланий; нос в табаке;
От дамы третьей; рот на замке.
Город понтов и узеньких улиц,
Рваных гандонов и черных гондол,
Здесь я почти совсем не сутулюсь,
Но как всегда задираю подол
Юбки твоей в синий горошек,
И как всегда там жара как в печи,
Сотни глухих, опасных дорожек,
Вновь потеряюсь – кричи не кричи.
Где Минотавром, где Ариадной,
Где красной нитью, змеиным клубком
По лабиринту Венеции смрадной
Я поброжу, попинаю носком
Льва на Сан Марко с треснувшей мордой,
Трещине этой лет так пятьсот.
Может тогда мой предок негордый
В пьяном угаре, в предверьи суббот
Жахнул по льву ржавой лопатой,
Память осталась, а он убежал,
И вот стоит потомок горбатый
Пальцем ласкает хищный оскал.
Здесь в изумрудных грязных каналах
Водится рыба с алмазом во рту.
Ты говоришь, что со мною устала,
Что надоело любить пустоту.
Что ты, родная, вовсе не полый,
Как про меня написал Элиот.
Ну, как-то ночью, пьяный и голый
Танцы устроил на via Livo,
Плюнул в колодец, с лужи напился.
Все это, правда, поверь, не со зла,
Просто такой уж увы уродился,
Тело Давида – копыта козла.
Рыжеволосые солнечные любовники,
С рыжими усами и рыжим сердцем,
Они танцуют вальс рыжего песка
В столетии, где память измеряется мегагерцем.
Где Адам пеьт лишь Агдам,
Где Ева – садовник в яблоневом саде,
Где каждый, хотя бы языком похож на змея
В столетии, в котором лучше жуется в стаде.
Рыжие губы целуют мои рыжие руки,
На ржавчине забытых мифов и легенд.
Каждый видит лишь то, что желает видеть
В столетии – кадре, выгрызенном из киноленты.
Рыжий шепот касается рыжих ушей моих
И ты рыжими сосками поишь меня рыжим молоком,
Чтобы птица-девственница стала рыжей матерью
В столетии, в котором трудно дышать, и быть мужиком.
Рыжие пальцы гладят твой рыжий пупок –
Пересохший океан моих странно-рыжих слов.
Ты ищешь мечту Там, где только зола
В столетии, в котором никто не прав и не нов.
Твои жесткие негритянские рыжие волосы –
Леса, где не ступала ни одна душа человека.
Рыжие ягодицы, разделенные тенью друг друга
В столетии, где рыжий цвет не цвет века.
Твой рыжий вздох… И рыжие! Рыжие!
Рыжие…рыжи…рыж…ры…р…Тихо как.
